Библейские образы

Чудо, Борис Пастернак
Евреи в пустыне, Юрий Каминский
Синайская пустыня, Юрий Каминский
Каин, Галина Красненкова
"Была зима, и отрок Иисус", Наталья Щеглова
Вавилон, Наталья Щеглова
Андрей Первозванный, Лев Болеславский
Суламифь, Юрий Каминский



Чудо

Он шел из Вифании в Ерусалим,
Заранее грустью предчувствий томим.

Колючий кустарник на круче был выжжен,
Над хижиной ближней не двигался дым,
Был воздух горяч и камыш неподвижен,
И Мертвого моря покой недвижим.

И в горечи, спорившей с горечью моря,
Он шел с небольшою толпой облаков
По пыльной дороге на чье-то подворье,
Шел в город на сборище учеников.
И так углубился Он в мысли Свои,
Что поле в унынье запахло полынью.

Все стихло. Один Он стоял посредине,
А местность лежала пластом в забытьи.
Все перемешалось: теплынь и пустыня,
И ящерицы, и ключи, и ручьи.

Смоковница высилась невдалеке,
Совсем без плодов, только ветки да листья.
И Он ей сказал: "Для какой ты корысти?
Какая Мне радость в твоем столбняке?
Я жажду и алчу, а ты — пустоцвет,
И встреча с тобой безотрадней гранита.
О, как ты обидна и недаровита!
Останься такой до скончания лет".

По дереву дрожь осужденья прошла,
Как молнии искра по громоотводу.
Смоковницу испепелило до тла.

Найдись в это время минута свободы
У листьев, ветвей, и корней, и ствола,
Успели б вмешаться законы природы.
Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.
Борис Пастернак



Евреи в пустыне

Бурдюк воды последний выпит,
И ропот стаей воронья
Опять взлетел: «Назад! В Египет!
Где вдоволь хлеба и питья».

Шныряет страх ночной, как крыса
По вздыбленной сетчатке глаз:
Скорей назад, туда, где крыша
Над головой была у нас!

Туда? В холодное презренье,
Где, как по лезвию ножа,
Тупея в сытом униженье,
Ходила каждый день душа?

Песков синайских жар не стынет…
Неужто здесь им умереть?
Но во сто крат трудней пустыню
Души ослепшей одолеть.

Век двадцать первый у порога,
Но я открыл иную суть:
Длиною в сорок лет дорога
Еще не кончилась. Так — в путь!

И пусть в пути нас вера греет,
Дав пищу сердцу и уму…
Покуда мы в пути, евреи,
Не сокрушить нас никому.
Юрий Каминский



Синайская пустыня

Песок и камень. Камень и песок.
Неумолимо давит зной Синая,
Как, может быть, давил бы на висок
Ствол пистолетный, в холод нас бросая.

Слепящим зноем перекошен рот,
И в жилах кровь — ленивей все и гуще…
Не дышит мне в затылок мой народ,
Пустыней сорок лет бредущий.

Безжалостна песков горячих власть,
Неужто упаду я, бездыханный?
Но не дают мне все-таки упасть
Все те, кто не узрел обетованной

Земли и в раскаленный прах костьми
Лег, чтоб другим вовек с пути не сбиться
И чтоб увидел потрясенный мир:
Сбылось, чему велел Всевышний сбыться.

От зноя можно на стену полезть,
Но разве воля Божья не со мною?
И мнится мне, что даже вечность здесь
Горит неопалимой купиною.
Юрий Каминский



Каин

Погасло пламя жертвенных костров,
Холодный пепел ветром взвился к небу.
И юная земля впитывала кровь,
Кровь первой жертвы гордости и гневу.

Сияло небо чистой синевой,
Кричали птицы в необъятной сини…
Первый убийца видел перед собой
Ужасный плод слепой своей гордыни.

Не содрогнулся каменной душой,
Не вымолил Божественную милость,
А просто повернулся и пошел,
Как будто ничего и не случилось.

Но голос Божий грянул в вышине,
Заставил повернуть его обратно:
«О Каин, Каин, ты ответствуй Мне.
Где ныне Авель? Авель, брат твой?»

И вот она, извечная война
Небесного и адского начала!
Теперь душой владеет сатана
И гордо речь пред Богом зазвучала.

Нечистый дух повсюду сеет тьму,
И, ослепленный тьмой, ответил богу:
«Я разве сторож брату своему?
Вот здесь моя, а там его дорога».

«Зачем же ты позволил сатане
Переступить порог в твою обитель?
Вот голос крови вопиет ко Мне,
И буду Я судья тебе и мститель

Уйди отсюда! И забудь семью,
Навек оставь отца и Еву-матерь,
Беги от них. Я знак тебе даю,
Чтоб помнил ты об Авеле, о брате,

И о преступной гордости своей,
И о крови, что по земле струится.
Ты будешь жить спокойно меж людей,
Когда спокойным может быть убийца».

Прошли века.
Уж не ведется счет
Убийствам и кровавым преступленьям,
И по земным дорогам кровь течет,
И, кажется, не будет ей отмщенья…

Но с первых человеческих эпох
Сквозь смертоносный лязг мечей и сабель
Убийц к ответу призывает Бог:
«Скажи Мне, Каин, где же брат твой Авель?»

В моих руках оружию не быть.
Но я о нем сегодня вспоминаю снова.
Могу ли я о Каине забыть,
Когда страшней меча сражает слово?!

Вот злобным словом замахнусь, порой
Оно способно многое разрушить.
Но голос Божий грянет надо мной:
«Остановись! Не бей чужую душу».

Сорвется слово — не вернется вновь.
А сердце человека ведь не камень.
Изранишь душу и за эту кровь
Ответишь перед Господом. Как Каин…

Гуляет зло свободно по земле
И может лечь у каждого порога.
Но Бог велел его преодолеть.
Борись со злом.
И уповай на Бога.
Галина Красненкова



* * *
«…и муж скорбей, изведавший болезни…» Исаия 53:3

Была зима, и отрок Иисус
Болел простудой тягостной такою,
В углах горячих воспаленных уст
Дремала боль незримою уздою.
Который день в жару, а то в поту,
В бреду и полузабытьи распятый,
Он словно плыл куда-то на плоту
Любовно сделанной Иосифом кровати.
Восстали против бедного дитя
Который раз уже все силы ада,
Молилась, чуть устами шевеля,
Мария без надежды и отрады.
Ей было страшно при огне лампад,
Ей мнились толпы демонов у дома,
И обессилено молитвенный обряд
Вершила мать почти на грани слома.
Какую ночь без сна она с зарей,
Устав за сына с хворями бороться,
Безрадостно спешила за водой
На площадь к назаретскому колодцу.
А мальчик, глядя в низкий потолок,
Припоминал библейские поэмы
Про слабый, но не сломанный росток,
Решивший голода и гибели проблемы.
Как он взошел, всем засухам назло,
Как ник потом, почти убитый жаждой,
И небо и земля — все смерть несло,
Но выжил он, наивный и отважный,
Сухой росток, отверженный людьми,
Забывшими подать хоть каплю влаги,
Стал щедрым колосом, и в жатвенные дни
Он шелестел над полем мертвых злаков.
Он ждал серпа, он ждал себя отдать
Всем нищим, истощенным и болящим,
Он должен был на жерновах страдать,
Чтоб накормить собой оголодавших.
Росток — надежда мира, жизнь и смысл,
Пусть все ему враждебно в этом мире,
Он стебелек дрожащий тянет ввысь,
Он выживет и нас у смерти вырвет…
Мария, разводя целебный чай,
Робела и смущалась ненароком,
Когда о будущем ребенок невзначай
Вдруг спрашивал цитируя пророков.
Была весна, и снова он болел,
И как всегда тянулись осложненья,
Как будто кто-то яростно хотел
Сломить в нем жизни слабое растенье.
Весенне пели горлинки в окне,
И слушал Мария, просыпаясь,
Как бредит сын в своем тревожном сне
Стихами убиенного Исайи.
Наталья Щеглова



Вавилон

Тяжелые ковчега двери
Остались в призрачной дали,
Дичали люди, словно звери,
И дрались за клочок земли.
Пьяны мечтой о жрице-власти,
В узду коварства и вражды
Пороки самой черной масти
Впрягали с гордостью вожди.
Жизнь превращалась в мясорубку,
Где каждый честь продаст за грош,
И разбивалась правда хрупко
О стену каменную — ложь.
И потому — досадный случай —
Свершился странно Божий суд:
Язык живой, прекрасный, звучный
Разбился звонко, как сосуд.
И груды языков-осколков
Убогих, словно черепки,
Достались на века потомкам,
Слова в них, словно ярлыки,
Поблекли тонкие оттенки,
Исчезли сотни нужных фраз,
И даже мысли стали мелки,
Бескрылы и пусты подчас…
Так ангел Божий белокрыло
Сошел в те древние места
И положил печать бессилья
На богохульные уста.
Наталья Щеглова



Андрей Первозванный

Кто — в Индию, кто — в Рим, а кто —
В Аравию пустыней серой...
А ты куда? Ты — далеко?
— А я — на север, я — на север.

— Но дни и ночи напролёт
Там вьюга снег по полю сеет,
И слово там вмерзает в лёд.
— А я на север, я на север.

Но тёмен там народ и дик,
Ему бы зелье да веселье,
И не поймет он твой язык.
— А я на север, я на север.

Но там не любят чужаков,
А пуще прочих – иудеев,
И валят сто своих грехов
На пришлых, как на лиходеев.

Там всякий инородец клят.
Один ты будешь перед всеми
Во всех их бедах виноват.
— А я на север, я на север.

И, посох взяв, идет Андрей,
А вдалеке в березах нежных
Белеет даль Руси моей,
И отступают тать и нежить.

Идет, полураскрыв уста,
К древлянам, кривичам, полянам
Со словом Господа Христа,
И ширь встает и высота
Перед Андреем Первозванным.
Лев Болеславский



Суламифь
(В. Зелингер)

Приелось все: наложницы и злато,
Жизнь бурная вот-вот сошла б на нет,
Но волосы твои под цвет заката
В душе царя затеплили рассвет.

Ты не пускала в ход ни хитрость лисью,
Ни зелье: ну какая сила в нем,
Когда венок из виноградных листьев
Короною носила пред царем!

Дочь пастуха… И лопались от злости
Царицы все. И знаменитый храм,
Ливанским кедром и слоновой костью
Украшенный, как будто к небесам,

К тебе тянулся, ибо мир упрочив,
Чисты и непорочны, как роса,
Сияли твои утренние очи
Любовью, подперевшей небеса.

Раскрыв окно, гляжу я в ночь бессонно,
И сердце жарко утверждает вновь:
Грош стоила б вся мудрость Соломона,
Не подари Господь ему любовь.
Юрий Каминский