Николай ШАЛАТОВСКИЙ
Грозы не будет
Наука, техника, прогресс
На вершине горы Елеонской
Молчание
Озари Мое Сердце, Христос!
От дыма ладана
Волки и Овцы
Ты Кесарь
"Вам истина известна, — почему же"
Молитва матери
Грозы не будет
Грозы не будет! Там, на небосводе,
На фоне темно-серых облаков,
Надежды ласточка ликующим полетом
Перечеркнула замыслы «богов».
Грозы не будет — значит, будет солнце!
Я вновь увижу небо голубым.
К Тебе, Отец, Твой блудный сын вернется
И молча припадет к стопам Твоим святым!
И Ты — за зло — мне милостью заплатишь, —
Вновь заповедь любви мне явишь наяву:
Рукой дрожащей с нежностью погладишь
Мою поникшую, отцветшую главу.
И через рану на Твоей ладони
Мой разум обагрит Твоя, Спаситель, кровь, —
И, совестью своей к распятью пригвожденный,
Я оценю Твою бесценную любовь!
Я вспомню, как меня земные боги
Заставили покинуть Отчий дом,
Как я, обезумев, кричал Тебе с порога:
«Мне надоело быть Твоим врагом!»
Как ты взглянул Своим небесным взором
В мои, горящие пороками, глаза
И тихо произнес: «Твоя да будет воля!»
…И по щеке скатилася слеза.
Как с той поры царь тленного богатства
Мне отчество свое любезно предложил:
«Я дам тебе престол и пол земного царства,
А ты — мне только душу одолжи!»
Как, позабыв о святости и чести,
Во имя плоти мерзостной своей,
Я в мир ушел от Родины Небесной
В порочный край мучительных страстей?
Растратив душу, молодость, здоровье,
Я проклинал злосчастный выбор свой,
И вырастали пред потухшим взором
Глаза Отца с застывшею слезой.
И мысли о сердечном раскаянье
Тревожили мне душу без конца,
И все быстрей росло во мне желанье
Вернуться в дом небесного Отца.
Но отчим мой, мне чашу предлагая,
Шептал, как змей: «Не торопись, сынок, —
Ещё полшага до земного рая,
Еще один-единственный глоток!»
И, одурманенный его лукавым зельем,
Себя совсем не помня, сам не свой,
Я добровольно шел к открытой пасти змея,
Как вол идет на собственный убой.
И лишь когда поблекли в сердце страсти,
Из глубины души раздался стон:
«Я жизнь растратил, — ну, а где же счастье,
Где твой хваленный царственный престол?!»
И князь греха с улыбкою спокойной
Меня к корыту смрадному подвел…
И в мутной жиже дьявольского пойла
Я вдруг увидел, до чего дошел!
И там, средь торжества животного престола,
Средь визга злобного прожорливых свиней,
Я вдруг услышал тихий Божий голос:
«Я жду тебя, сынок, — вернись скорей!»
«Не верь, мой верный раб, святым реченьям, —
Ты обречен на смерть твоим Отцом.
Тебе Он приготовил вечные мученья, —
Сгустились тучи — скоро грянет гром!»
Но больше не внимал я голосу маммоны,
А горестно рыдал: «Прости, Отец, молю! —
Я милости Твоей, Спаситель, не достоин,
Но дай мне умереть в родном краю!
За мерзости мои, грехи и преступленья
Из рук Твоих я смерть принять готов!..»
И вдруг, — о чудо! — грянуло прощенье
На фоне темно-серых облаков.
Наука, техника, прогресс
Наука, техника, прогресс.
Двадцатый век, московский вечер.
И вдруг, слова — «Голгофа!», «Вечность!»,
«Христос страдал!», «Христос воскрес!»…
Слова звучат две тыщи лет,
Звучат и старости не знают,
Ни на минуту не смолкают, —
Они бессмертны, спора нет. —
Их не убить! Напрасен труд!
Пред Богом немощны науки.
Нет! Человеческие руки
Слова Господни не сотрут!
Двадцатый век — не первый век!
Границы разума раздвинув,
Наука может горы сдвинуть
И изменив теченье рек,
Она способна обновить,
Создать, построить и умножить, —
Но никогда она не сможет
Христа и душу — изменить!
Христос такой же как и был! —
Года Его не изменили
И не покрыли слоем пыли, —
Он ярче тысячи светил!
Двадцатый век… Нагроможденье —
Домов, мостов, машин, огней —
Христа не скрыло; лишь сильней
Звучат слова — слова спасенья!
Но этот век, как яркий свет,
Холодным блеском ослепляет —
Слепые души погибают
В век достижений, в век ракет. —
Они сейчас еще поют,
Пьют, веселятся и гуляют,
С насмешкой Бога отвергают,
Но — что посеют, то пожнут —
Ведь время близко: скоро Суд!..
Тогда им будет не до пенья,
Наука им не даст спасенья,
Ракеты души не спасут…
Душа страдает — ждет ответ
На свой вопрос: «Кто даст спасенье?
Кто даст мне счастье? Исцеленье?
Кто даст мне жизнь? Кто даст мне свет?..
Прогресс ответа не дает,
Душе — в рубашке из нейлона —
Не стало легче: те же стоны
Она сегодня издает,
Бессильны люди дать ответ:
Слепой — слепому не поможет!
Кто гибнет, тот спасать не может, —
Им тьма доступнее чем свет.
Они не знают, что творят,
И если души погибают, —
С оркестром в ад их провожают
И думают, что этим чтят…
Ответ никто не в силах дать, —
Но сквозь века и поколенья
Звучат слова — слова спасенья:
«Бог силен гибнущих спасать!»
…Душа! Сорви повязку с глаз,
Страдать и мучиться не надо, —
Христос стоит с тобою рядом
И говорит тебе сейчас:
«Приди ко Мне, со Мною будь!
Я — твой Покой и Исцеленье!
Я — Свет,
Я — Счастье,
Я — Спасенье!
Я — Жизнь,
Я — Истина,
Я — Путь!!!»
На вершине горы Елеонской
На вершине горы Елеонской стоял
Тот, Кого небеса прославляли,
Кто любил и прощал, исцелял, воскрешал
И Кого, как злодея, распяли.
Словно свет от Него исходила печаль,
И слеза на реснице дрожала…
Дерзкий крик человека в долине звучал,
И безумное эхо кричало:
«На Голгофу Его — Крестной смертью казни,
Назорея Христа — на расправу!
Пусть разбойник живет, пусть живет, отпусти…
Нам Варраву, Пилат, Варавву!»
— Дай мне счастье найти только в жизни земной,
Дай богатства и славы без меры!
Камни в хлеб обрати, преклонись предо мной, —
И тогда я в Тебя поверю!
…Он смотрел на сверкающий город и храм,
Море скорби глаза выражали,
Слезы тихо текли по бескровным щекам,
А дрожащие губы шептали:
«О, Отец мой, прости неразумных детей! —
Я люблю их, люблю их очень.
Невиновны они, заблудились в ночи…
Не вмени им греха, Мой Отче!»
— Как родное дитя, Я тебя возлюбил,
Сделал садом цветущим землю,
Я страдал за тебя, Жизнь тебе подарил,
Ну, а ты говоришь — «не верю!»?!
Молчание
В кровавой мгле заката
Созвездье Крест зажглось…
Стоял перед Пилатом
Поруганный Христос.
«Лишь слово в оправданье —
И снова будешь жить!»
…Но можно лишь молчаньем
Голгофу заслужить.
«Скажи, что все — неправда,
Скажи, что Ты — Святой, —
И будешь Ты оправдан
Пилатом пред толпой.
Христос, промолви слово
Кровавым палачам!»
…А Он — в венце терновом —
Молчал… молчал… молчал…
«Молчанье — знак согласья!
Молчанье — это крест!
С неправдой соучастье —
Для Сына Божья — грех!»
…А Он, покрытый кровью,
В безмолвии застыл —
«Ах, только б до Голгофы
Дойти хватило сил!»
— Безбожник Он и грешник!
Распни Его, распни!
…Удары — и насмешки,
Насмешки — и плевки.
Сияет Лик прощеньем,
Бессмертие — в очах —
«До славы Воскресенья —
Молчать… молчать… молчать!…»
Озари Мое Сердце, Христос!
Озари мое сердце, Христос!
Я устал от блужданий во тьме.
Посмотри! Я к распятью принес
Сокрушенную душу Тебе.
Подари мне звезду Рождества!
Я ее до конца сберегу.
О, внемли! Моя просьба чиста —
Я солгать у креста не могу.
Назови меня сыном Своим!
Хочешь — блудным? — согласен на все.
Но прими меня, Отче, прими
В непорочное лоно Твое!
И пустыня страданий и слез
Под покровом небесной руки
Станет радужной россыпью звезд,
И в лазурь превратятся пески!
Силой крови, текущей с креста,
Воскреси меня к жизни святой,
Пробуди мое сердце от сна,
Всколыхни его алой волной!
Станет раем цветущим моим
Этот мир. Все вокруг расцветет.
И Тебе, Человеческий Сын,
Славу в Вышних мой дух воспоет!
Терны станут букетами роз!
Слезы станут источником счастья…
Посмотри, я сегодня принес
Сокрушенную душу к распятью!
Озари мое сердце, Христос!
Подари мне звезду Рождества!
Назови меня сыном Своим —
И пустыня страданий и слез
Силой крови, текущей с креста,
Станет раем цветущим моим,
Терны станут букетами роз!
От дыма ладана
От дыма ладана —
к благоуханью роз,
От низких сводов
«праведных» законов —
К Тебе, нарушивший
все правила, Христос,
К бездонному сиянью небосвода!
Волки и Овцы
… Лязгнули зубы —
и брызнули струи крови,
Хриплый, глубокий вздох —
предвестник конца.
Это среди волков
под звуки безбожного воя
Пала еще одна
растерзанная овца.
Ну, а другие что же?
Так, ничего, зевнули.
Кто-то злорадно проблеял:
«Мудрости не дано».
И, натянув до носа
шкуры свои, уснули
На теплой, шелковой травке,
смоченной алой росой.
Снился им рай и Пастырь,
умерший так «не мудро»
Лишь для того, чтоб людям
вечное счастье дать.
Все беззаботно спали.
Только вот, вдруг, под утро
Чей-то тревожный голос
им не позволил спать.
«Нет, надоело, хватит…
Лучше уж смерть, чем мука.
Агнцы, вы слышите?! Агнцы,
Х ватит с волками спать!
Смерть настоящих братьев
хватит считать немудрой,
Хватит звериные морды
братскими называть,
Хватит себя вам тешить
волчьей обманной манной, —
Нет, безмятежной жизнью
вам не сорвать оков!
В этом мирском вертепе
хватит служить приманкой
И зазывать овечек
в логовище волков!
Люди, вы слышите, лю…» —
И оборвались звуки.
Это клыки собратьев
в горло вцепились вновь.
Тупо бараны смотрели
на агнца предсмертную муку
И равнодушно жевали
братом пролитую кровь.
Ты Кесарь
Ты кесарь — властелин надменный, сильный, гордый,
И ныне пред тобой стоит Христос, —
Орган пропел Пасхальные аккорды:
Распять или принять? — вот в чем вопрос.
«Се Человек» — стучит, волнуясь сердце,
А за стеной — толпы звериный вой;
«Ты Истину и Жизнь предай позорной смерти!
Распни Его! Распни! Распни Его!..»
«Се Человек», — звучит ли в сердце снова?
А может, в страхе замерло оно?
И нет в нем ничего уже святого?..
Ну, что ж, тогда распни, распни Его!
Распни Его за то, что светом свыше
Он осветил стремления людей,
За то, что Он любовь и милость к ближним
Вознес превыше всех вознесенных идей!
Распни Его — Он большего не стоит, —
За то, что этот свет в Его глазах
Тебе мешает жить, твою тревожит совесть,
Внушает пред Судом грядущим страх!
За то, что за тебя Он был обезображен,
За то, что Она прощал, стеная под венцом,
За то, что Он тебя не осудил ни разу, —
С презреньем плюнь Распятому в лицо!
За то, что за тебя Он предал тело смерти
И душу положил для блага твоего,
За то, что на плевки Любовью Он ответил, —
Наотмашь плетью стегани Его!
За то, что Он тебя еще благословляет,
За то, что Он не стер с земли твои следы,
За то, что Он тебе спасенье предлагает, —
Расхохочись безумным смехом ты!
Перед тобой Христос, решай, пока не поздно…
Ты слышишь крик? — он требует: «Распни!»
Но знай, что в жизни далеко не просто
Омыть ладони от Его крови!
И прежде чем стать заодно с толпою,
Последний раз взгляни в глаза Его, —
А вдруг, и правда, есть то Царство Неземное,
Лучи которого исходят из Него?!
Но если и тогда — в своем презренье гордом —
Отдашь Христа на муки позор,
То знай: ты не Ему, Воскресшему из мертвых,
А собственной судьбе подпишешь приговор!
* * *
Вам истина известна, — почему же
Так часто, отвернувшись от нее,
Вы называть готовы небом… лужу?
Пришпорив красноречие свое,
В галоп от правды: «Лужа — то же небо:
В ней месяц, звезды, солнце, — красота!
В ней облака плывут белее снега,
В ней радуги волшебные цвета,
В ней глубина вселенская вместилась,
В ней высота высот растворена;
Она весь мир собою отразила,
Она богоподобна и она!..»
Вам Истина известна. Почему же
Вы лжете на нее, сказать боясь,
Что вас не небо восхищает в луже,
А просто, теплая земная грязь?
Молитва матери
Друзья! Заранее прошу прощенья, —
Быть может, и не время вспоминать,
А я вот вспомнил, вспомнил всё мгновенно:
Деревню нашу, дом, отца и мать.
Отец и мать мне часто говорили:
«Сыночек милый к Богу обратись!»
И ежедневно обо мне молились.
Но я любил совсем другую жизнь, —
Вино, друзья и сотни развлечений
Мне ослепили сердце и глаза.
И, ослепленный, с диким наслажденьем
Смотрел я в рюмку, а не в небеса.
Молитвы для меня страшнее яда были,
О Боге я и слышать не хотел.
Летели дни... Я жил в грязи и пыли...
И думал я, что это мой удел.
Мне не забыть, наверное, навеки
Тот страшный день, — отец мой умирал...
Из материнских глаз слез вытекали реки,
А я стоял хмельной и хохотал:
«Ну, где же Бог твой? Что ж Он не спасает?
Он — Исцелитель, — что ж ты не встаешь?!
Без Бога люди также умирают, —
И ты, отец, как все в земле сгниешь».
Он улыбнулся и сказал сердечно:
«Я жив еще, а ты, сынок, мертвец,
Но знай, что мертвым ты не будешь вечно,
И вскоре воскресит тебя Творец!»
Отца похоронили... Мать молилась,
Втройне молилась о душе моей.
Потоки слёз, что за меня пролились
Я буду помнить до скончанья дней.
Ну, а тогда я думал по-другому...
Была противней мать мне с каждым днем.
И вот, однажды я ушел из дома
Глубокой ночью, словно вор, тайком.
Тогда кричал я: «Вот она — свобода!
Теперь я волен в мыслях и делах».
...Не знал тогда я то, что жизнь — болото:
Ступил на кочку — и увяз в грехах.
И жизнь меня, как щепку, закружила
В водовороте суеты и зла.
Вначале хорошо кружиться было,
Но вскоре закружилась голова.
И вскоре стал ужасной, страшной мукой
Мне каждый круг и каждый оборот.
Я волю напрягал, ум и — до боли — руки,
Но жизнь — водоворот, водоворот...
«Друзья» — какое лживое, обманчивое слово! —
В водовороте самый первый круг.
О, если б жизнь моя могла начаться снова —
Со мною б был Единственный и самый лучший Друг!
Круг развлечений, в золото одетый,
Меня своим сияньем ослепил.
Я был слепцом, не видел рядом Света,
И в страшном мраке по теченью плыл.
Вино — источник зла и тысячи лишений...
Приятный круг — о, скольких он сгубил!
Но есть источник жизни и спасенья —
Не пил я из его, я из бутылки пил.
Но, кто же мог спасти меня от смерти,
От тех кругов, влекущих так на дно?
Не человек, не человек, поверьте!
Ответьте, кто же? Ну, ответьте, кто?!
Метался я, не находя ответа.
И вот, однажды летом, в сильный дождь,
На улице я друга детства встретил.
Увидев земляка, почувствовал я дрожь.
Предстал передо мною милый образ:
Глаза печальные и мокрые всегда.
Забилось сердце, задрожал мой голос,
И вырвались бездушные слова:
«Ну, как там мать, меня хоть вспоминает?
Наверное, давно уж прокляла?
Хотел заехать все, да время не хватает, —
Сам понимаешь, то работа, то дела».
«Дела, работа... Помолчал бы лучше —
Твои дела нетрудно угадать!
Я расскажу, но только сердцем слушай
Про то, как «позабыла» тебя мать.
Когда сбежал ты, мать твоя от горя
Вся поседела — ведь тобой жила!
И каждый день, в любую непогоду,
Шла на распутье и тебя ждала.
И руки простирая свои к Богу,
Молясь во имя пролитой Крови,
Она стояла, влитая в дорогу,
Столпом надежды, веры и любви.
Ну, а когда стоять была не в силах,
Когда она в постель совсем слегла, —
Кровать к окну подвинуть попросила,
Смотрела на дорогу и ждала...»
Его слова стремительным порывом
С души сорвали равнодушье враз.
Я задрожал и прошептал пугливо:
«Скажи, что с ней? Она жива сейчас?»
«Сейчас — не знаю... Уезжал — дышала...
В бреду я слышал страшные слова:
— Сыночек милый, ты пришел? Я знала...
А ты, работа, говоришь, дела!..»
Я побежал, подстегнутый, как плетью,
Одним желаньем, жгущим, как огнем:
Увидеть мать, не опоздать, успеть бы
Упасть пред ней, раскаяться во всем!
Вокзал и поезд... И одно лишь слово
В висках стучало молота сильней.
Хотел не думать, но напрасно, — снова
Я слышал лишь одно: «Скорей, скорей!»
Вот поезд встал. Я вышел. От волненья
Меня трясло и что-то жгло в груди.
Я в ночь шагнул дрожащей, страшной тенью
От пламени, горевшего внутри.
...Знакомая дорога и деревья,
И только незнакомый сердца стук...
Вот кладбище, за кладбищем — деревня.
Могилы... И отца я вспомнил вдруг.
И ноги как-то сами повернули...
И в тишине, зашелестев листвой,
Меня к его могиле потянули
Заросшей и заброшенной тропой.
Я шел, до боли напрягая зренье:
Знакомая березка — значит, здесь...
Впервые в жизни встал я на колени,
Прижав к щеке холодный, мокрый крест:
«Отец, прости безумную ошибку!
Ты прав! — ты жив — я слышу шепот губ.
Стоишь ты предо мной, твоя улыбка...
А я — зловонный, сгнивший, мерзкий труп.
Но я заботой и любовью к маме
Сотру все прошлое, клянусь тебе!
И ты, мой папа, будешь в сердце с нами...
А если?.. Если мать уже в земле?!»
И сердце снова бешено забилось.
Я огляделся... Тьма, ни зги кругом
И, вдруг — луна... Окрестность осветилась,
И я увидел рядом свежий холм.
Да, лишь луна и звезды только знают,
Как я со стоном на могилу пал
И мамин холмик обнимал, рыдая,
И землю по сыновьи целовал:
«Ты слышишь, мамочка? Прости, родная!
Не надо, не молчи, открой уста!
Давай молиться вместе, дорогая, —
Встань, мама, слышишь, умоляю — встань!»
Но холм молчал, дыша могильным тленьем.
Кругом — ни звука, словно мир уснул.
И, вдруг, я понял, Кто мне даст прощенье, —
И с воплем к небу руки протянул!..
И эта ночь последней стала ночью
В моей безбожной жизненной ночи, —
Она открыла мне слепые очи,
Она мне влила в сердце Божий мир.
С тех пор живу я с Господом Иисусом, —
Моя в Нем радость, счастье, чистота!
И никому теперь сказать не побоюся,
Что я не мыслю жизни без Христа.
Когда я вижу пред собой картину:
Заплаканную, сгорбленную мать,
А рядом — гордого, напыщенного сына,
От всей души мне хочется сказать:
«Вы, матери, имеющие сына,
Прострите ваши руки к небесам —
И верьте, что молитвы ваши сильны
Творить и после смерти чудеса!..
Вы сыновья, забывшие о Боге,
Взгляните на молящуюся мать
И встаньте рядом, чтоб в своей дороге
Вам эти слезы не пришлось пожать!»
|
